Неточные совпадения
Тарас видел, как смутны стали козацкие ряды и как уныние, неприличное храброму, стало тихо обнимать козацкие головы, но молчал: он
хотел дать время всему, чтобы пообыклись они и
к унынью, наведенному прощаньем с товарищами, а между тем в тишине готовился разом и вдруг разбудить их всех, гикнувши по-казацки, чтобы вновь и с большею силой, чем прежде, воротилась бодрость каждому в душу, на что способна одна только славянская порода — широкая, могучая порода перед другими, что
море перед мелководными реками.
Офицер
хотел что-то закричать матросам, но вдруг отвернулся лицом
к морю и оперся на борт…
Хотя наш плавучий мир довольно велик, средств незаметно проводить время было у нас много, но все плавать да плавать! Сорок дней с лишком не видали мы берега. Самые бывалые и терпеливые из нас с гримасой смотрели на
море, думая про себя: скоро ли что-нибудь другое? Друг на друга почти не глядели, перестали заниматься, читать. Всякий знал, что подадут
к обеду, в котором часу тот или другой ляжет спать, даже нехотя заметишь, у кого сапог разорвался или панталоны выпачкались в смоле.
Мы посоветовались и решили оставить тропу и пойти целиной. Взобравшись на первую попавшуюся сопку, мы стали осматриваться. Впереди, в 4 км от нас, виднелся залив Пластун; влево — высокий горный хребет, за которым, вероятно, должна быть река Синанца; сзади — озеро Долгое, справа — цепь размытых холмов, за ними —
море. Не заметив ничего подозрительного, я
хотел было опять вернуться на тропу, но гольд посоветовал спуститься
к ключику, текущему
к северу, и дойти по нему до реки Тхетибе.
На пятый день одному рыбаку случилось поймать очень большую, прекрасную рыбу, и
захотел он подарить ее царю. Вот пришел он
к Поликрату на двор, и когда Поликрат вышел
к нему, рыбак сказал: «Царь, я поймал эту рыбу и принес тебе, потому что такую прекрасную рыбу только царю кушать». Поликрат поблагодарил рыбака и позвал его
к себе обедать. Рыбак отдал рыбу и пошел
к царю, а повара разрезали рыбу и нашли в ней тот самый перстень, что Поликрат бросил в
море.
Я отправился
к ним. В этот день мужу было легче,
хотя на новой квартире он уже не вставал с постели; я был монтирован, [возбужден, взвинчен (от фр. être monté).] дурачился, сыпал остротами, рассказывал всякий вздор,
морил больного со смеху и, разумеется, все это для того, чтоб заглушить ее и мое смущение. Сверх того, я чувствовал, что смех этот увлекает и пьянит ее.
Когда мы подошли
к реке, было уже около 2 часов пополудни. Со стороны
моря дул сильный ветер. Волны с шумом бились о берег и с пеной разбегались по песку. От реки в
море тянулась отмель. Я без опаски пошел по ней и вдруг почувствовал тяжесть в ногах.
Хотел было я отступить назад, но,
к ужасу своему, почувствовал, что не могу двинуться с места. Я медленно погружался в воду.
4 октября был отдан приказ приготовляться
к походу. Теперь я
хотел подняться по реке Амагу до истоков, затем перевалить через хребет Карту — по реке Кулумбе спуститься
к берегу
моря.
Хей-ба-тоу
хотел еще один раз сходить на реку Самаргу и вернуться обратно. Чжан-Бао уговорил его сопровождать нас вдоль берега
моря. Решено было, что завтра удэгейцы доставят наши вещи
к устью Кусуна и с вечера перегрузят их в лодку Хей-ба-тоу.
Только на самом северном конце равнины, где местность вновь делается холмистою, природа на небольшом пространстве, у преддверия в вечно холодное
море, точно
хочет улыбнуться на прощанье; на карте Крузенштерна, относящейся
к этой местности, изображен стройный лиственничный лес.
Пугачев
хотел идти
к Каспийскому
морю, надеясь как-нибудь пробраться в киргиз-кайсацкие степи. Казаки на то притворно согласились; но, сказав, что
хотят взять с собою жен и детей, повезли его на Узени, обыкновенное убежище тамошних преступников и беглецов. 14 сентября они прибыли в селения тамошних староверов. Тут произошло последнее совещание. Казаки, не согласившиеся отдаться в руки правительства, рассеялись. Прочие пошли ко ставке Пугачева.
Старичок отправился
к морю,
(Почернело синее
море.)
Стал он кликать золотую рыбку.
Приплыла
к нему рыбка, спросила:
«Чего тебе надобно, старче?»
Ей с поклоном старик отвечает:
«Смилуйся, государыня рыбка!
Опять моя старуха бунтует:
Уж не
хочет быть она дворянкой,
Хочет быть вольною царицей».
Отвечает золотая рыбка:
«Не печалься, ступай себе с Богом!
Добро! будет старуха царицей...
Пошел старик
к синему
морю;
(Не спокойно синее
море.)
Стал он кликать золотую рыбку.
Приплыла
к нему рыбка, спросила:
«Чего тебе надобно, старче?»
Ей с поклоном старик отвечает:
«Смилуйся, государыня рыбка!
Пуще прежнего старуха вздурилась,
Не дает старику мне покою:
Уж не
хочет быть она крестьянкой,
Хочет быть столбовою дворянкой».
Отвечает золотая рыбка:
«Не печалься, ступай себе
с Богом».
Я сказал, что мое желание — перевезти вещи немедленно. Почти приятельский тон Геза, его нежное отношение
к морю, вчерашняя брань и сегодняшняя учтивость заставили меня думать, что, по всей видимости, я имею дело с человеком неуравновешенным, импульсивным, однако умеющим обуздать себя. Итак, я
захотел узнать размер платы, а также, если есть время, взглянуть на свою каюту.
— Теперь мне, как говорится,
море по колено! — бормотала она, идя со мной
к дому и судорожно сжимая мой локоть. — Утром я не знала, куда деваться от ужаса, а сейчас… сейчас, мой хороший великан, я не знаю, куда деваться от счастья! Там сидит и ждет меня муж… Ха-ха! Мне-то что? Хоть бы он даже был крокодил, страшная змея… ничего не боюсь! Я тебя люблю и знать ничего не
хочу.
По случаю шторма варки горячей пищи не было. Да почти никто и не
хотел есть. Старики-матросы, которых не укачало, ели холодную солонину и сухари, и в кают-компании подавали холодные блюда, и за столом сидело только пять человек: старший офицер, старик-штурман, первый лейтенант Поленов, артиллерист да мичман Лопатин, веселый и жизнерадостный, могучего здоровья, которого,
к удивлению Степана Ильича, даже качка Немецкого
моря не взяла.
— Да теперь и качки-то почти никакой нет. Какая это качка! — говорил штурман,
хотя корвет изрядно таки покачивало, дергая во все стороны. — Вот
к ночи, что бог даст. Тогда узнаете качку Немецкого
моря.
Бедного Дыму сильно тошнило, и он кричал, что это проклятое
море вывернет его наизнанку, и заклинал Христом-богом, чтобы корабль пристал
к какому-нибудь острову, и чтоб его, Дыму, высадили хоть
к дикарям, если не
хотят загубить христианскую душу.
В это время отношения России с Швецией обострились. Возможность войны становилась все более и более вероятной, так как Швеция не могла примириться с потерей провинций на восточном побережье Балтийского
моря и собиралась возвратить их силой оружия. Елизавета и Лесток
хотели выждать начала войны и воспользоваться смятением, какое вызовет при петербургском дворе весть о приближении неприятеля, чтобы подать сигнал
к восстанию.
Еще 15 марта, когда мы были в верховьях Иггу, в полдень на снегу при температуре — 1,5 °C я заметил странные живые существа, по внешнему виду очень похожие на пауков. Они двигались торопливо и каждый раз, когда я
хотел поймать их, старались зарыться в снег. Второй раз я увидел эти странные создания около Бяпали. Термометр показывал +3 °C. Они были вялыми и двигались медленно. На пути от Улема
к морю на рассвете я снова имел возможность наблюдать этих странных насекомых.
На другой день я встал чуть свет. Майданов лежал на кровати одетый и мирно спал. Потом я узнал, что ночью он дважды подымался
к фонарю, ходил
к сирене, был на берегу и долго смотрел в
море. Под утро он заснул. В это время в «каюту» вошел матрос. Я
хотел было сказать ему, чтобы он не будил смотрителя, но тот предупредил меня и громко доложил...
После осмотра селения я
хотел перебраться на другую сторону реки Улике. Антон Сагды охотно взялся проводить меня
к морю. Мы сели с ним в лодку и переехали через реку. Коса, отделяющая ее от
моря, оказалась шире, чем я предполагал. Она заросла лиственицей в возрасте от ста до ста пятидесяти лет.
Она поднялась было и
хотела лететь
к морю, но тотчас должна была опуститься вновь на воду.
Я
хотел было итти до самого вечера, но наши проводники сказали, что здесь надо ночевать непременно, потому что дальше два больших мыса далеко выдвигаются в
море и на протяжении 30 километров приставать негде, и ночь застанет нас раньше, чем мы успеем дойти до реки Адими. Доводы их были убедительны, я не стал противоречить и велел направить лодки
к устью реки Ниме.
Савушка не
хотел приближаться
к берегу, чтобы не наткнуться на камни, но в то же время не решался и уходить далеко в
море, чтобы не заблудиться.
В ночь с 11 на 12 сентября ветер начал стихать. Антон Сагды несколько раз ходил на берег
моря, смотрел вдаль и по движению облаков старался угадать погоду. Глядя на него, можно было подумать, что обстоятельства складываются неблагоприятно. Я уже
хотел было итти на экскурсию
к горе Иодо, как вдруг орочи засуетились и стали готовить лодки.
— Э-э-эх, кормилец! да статочное ли дело, глядя на нашу жизнь, да на нашу нищету, чтоб охотой пошла? Солдатка самая и та такой нужды на себя принять не
захочет. Какой мужик девку
к нам во двор отдаст? Отчаянный не отдаст. Ведь мы голь, нищета. Одну, скажут, почитай, что с голоду
заморили, так и моей то же будет. Кто отдаст? — прибавила она, недоверчиво качая головой: — рассуди, ваше сиятельство.
Под ногою какого-то зверя маленький камень сорвался с горы, побежал, шелестя сухою травой,
к морю и звонко разбил воду. Этот краткий шум хорошо принят молчаливой ночью и любовно выделен ею из своих глубин, точно она
хотела надолго запомнить его.
На другой день, по приезде в Ниццу, Долинский оставил Дашу в гостинице, а сам до изнеможения бегал, отыскивая квартиру. Задача была немалая. Даша
хотела жить как можно дальше от людных улиц и как можно ближе
к морю. Она
хотела иметь комнату в нижнем этаже, с окнами в сад, невысоко и недорого.
Рагузская республика не питала симпатии
к Екатерине II: граф Орлов-Чесменский, начальствовавший русским флотом в Средиземном
море, немало наделал досады ее сенату. Потому «великая княжна Елизавета» принята была местным населением с радостью,
хотя сенат и воздержался официально признать ее в присваиваемом ею звании. Так же, как и в Венеции, принцессе уступлен был для помещения дом французского консула при Рагузской республике, де-Риво.
Дело происходило уже осенью в Ницце. Однажды утром, когда я зашел
к ней в номер, она сидела в кресле, положив ногу на ногу, сгорбившись, осунувшись, закрыв лицо руками, и плакала горько, навзрыд, и ее длинные, непричесанные волосы падали ей на колени. Впечатление чудного, удивительного
моря, которое я только что видел, про которое
хотел рассказать, вдруг оставило меня, и сердце мое сжалось от боли.
Вот из
моря вылез старый Бес:
«Зачем ты, Балда,
к нам залез?»
— Да вот веревкой
хочу море мо́рщить,
Да вас, проклятое племя, корчить.
Моя теща пользовалась его расположением «как умная немка». Жена моя должна была у него лечиться. После она
хотела съездить
к Tante Августе в Поланген, где
море гораздо солонее.
Нет, по мнению добрых людей, если Волга течет в Каспийское
море, так это потому единственно, что она питает особенное, невещественное, идеальное сочувствие
к Каспию, и в силу такой идеи она должна была непременно дойти именно до Каспия,
хотя бы целые Альпы встретились ей на дороге.
Такая жадность мужа
к богатству причиняла кроткой Тении большое беспокойство и она не раз предостерегала Фалалея, чтобы он не поддавался этой страсти и жил спокойнее, потому что и того, что он уже успел приобрести, было довольно для жизни без нужды и лишений, но Фалалеи не
хотел послушаться Тении, и в жажде новых добытков он все продолжал доверяться непостоянному
морю, лишь бы только разбогатеть еще более, так чтобы богаче его уже не было никого в Аскалоне.
И воет, и свищет, и бьет, и шипит,
Как влага, мешаясь с огнем,
Волна за волною; и
к небу летит
Дымящимся пена столбом;
Пучина бунтует, пучина клокочет…
Не
море ль из
моря извергнуться
хочет?